Всё это при чтении не столько воспринимается, сколько узнается. Так с возрастом понимаешь, что если любишь путешествия, то постепенно попадание в знакомые места начинает волновать не меньше, а затем и больше, чем места новые. Узнавание становится ценнее новизны, переживание пережитого — значительнее первопроходчества. Это объяснимо: ты видишь себя изменившегося в старых декорациях, и по прежним отметинам строится график твоей души. Так персональные откровения Гришковца, совпадая с твоими, напоминая о твоих, — будоражат и пополняют твое знание о себе. Его авторский личный опыт — благодаря точному художественному чутью — делается способом освоения нашего общего чувственного опыта.

При этом проза Гришковца — всегда конкретна и изобразительна. Стиль подчинен стремлению ухватить «кусок жизни» в его каждодневной правдивости.

«Сразу же меня отправили в учебный отряд («учебку») Тихоокеанского флота, чтобы изучить военную специальность. Полгода я должен был изучать торпеды…»

Разумеется, здесь не недосмотр: «изучать», а через пять слов — «изучить». Исправить было бы легче легкого. Но тут господствует принцип звучащего — то есть жизненного — слова: звучание не боится повторов, рассказчик знает, что не обязательно и даже противопоказанно всегда искать синонимы. Пишущий себя читает, рассказывающий себя слышит.

«Двоих сняли с поезда в КомсомольскенаАмуре, одного с сильной температурой, другого изза попытки украсть чтото на вокзале в КомсомольскенаАмуре».

Опять повтор. Опять принцип звучания. Требование ритма важнее канонов стилистики. Кроме того — такое неловко даже произнести в приличном литературном обществе, — автор хочет, чтобы его поняли. Нет, он не делает поблажек, не подлаживается, но и не возводит барьеров. Читатель чувствует, что ему доверяют.